Предстоятель
Встреча с Православием
Слово пастыря
Хроника монастырской жизни
Праздники
Монашество
Духовная жизнь
Месяцеслов Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря
О Новом Иерусалиме
Вести Святой Земли
Документы
Издания
«Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь» (глава из книги «Метанойя»)


К 20-летию возобновления Воскресенского

Ново-Иерусалимского ставропигиального монастыря


«Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь»

(глава из книги «Метанойя»)

 

© РЯПОВ Евгений Михайлович

 поэт, академик Российской Академии Естественных Наук,

 действительный член Академии Российской Литературы,

меценат, благоукраситель Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря


     В окрестностях подмосковного города Истры я считаюсь одним из старожилов. Семья моего дедушки, железнодорожного генерала, профессора МИИТа, Ивана Васильевича Ивлиева, приезжала сюда из Москвы на летнее жительство, начиная с 1958 года. Тогда мне исполнилось девять лет, и я с утра до вечера искал для себя приключений. Я быстро познакомился с местными ребятами и прошёл положенные испытания в детских стычках и,  небезопасных для здоровья, затеях, после чего был принят в одну из детских компаний, с которой и проводил все каникулы  на протяжении семи-восьми лет.

     В те «хрущёвские» времена, когда молодёжь была свободна от теле- и Интернет-зависимости и читала приключенческую литературу, о лаврах Тома Сойера мечтали все дети и подростки. И все мы увлекались кладоискательством. Причём, некоторые юные копатели весьма преуспели в этом занятии. Как известно, на Истринских рубежах в 1941 году шли тяжёлые бои с немцами, поэтому и через двадцать лет в земле оставалось много «артефактов» военного времени. Разбитую технику, оружие и боеприпасы военные, в основном, уже собрали и вывезли, но и для ребячьих коллекций кое-что осталось… У некоторых «следопытов» сараи были забиты доверху касками, гильзами от пуль и снарядов, разной военной амуницией. Особым предметом гордости было холодное оружие, но и огнестрельное оружие в окрестных лесах мы тоже иногда находили, потом родители сдавали его в милицию, но не думаю, чтобы сдавали так-таки и всё… В лесах ещё долго постреливали, а в речке Истре взрослые глушили рыбу отнюдь не игрушечными пистонами.

     Но не только экспонатами военных лет пополнялись «домашние музеи» моих сверстников. В районе было немало разрушенных, полностью или частично, старинных зданий и церквей, которые, как нам тогда казалось, были никому не нужны и никому не принадлежали. Но если старые «дворянские гнёзда»  и купеческие усадьбы стали потихоньку восстанавливать, то церкви и часовни, если они не годились для различных хозяйственных нужд, в то время разбивали на кирпичи, якобы для строительства. Хотя, битого кирпича после войны итак было предостаточно. Сколько храмов стёрла с лица земли нашей эта, так называемая «хрущёвская оттепель»! И, если мне не изменяет память, в наших местах никто не противился этому разрушению: «Так приказано, а кем и зачем – нам знать не положено», – слышал я от деревенских своих знакомых. Если по-честному, то похожие «деяния» наблюдались почти повсеместно. Но именно этим «почти» и устояло тогда «Торжество Православия» в нашем Отечестве. В послевоенные времена нужда в Боге опять как-бы отпала, на этот раз – лет  на тридцать… «А как же, Бог помог живым выйти из ада войны, а теперь и до коммунизма уже недалеко, значит, снова церкви не нужны…» – так думали все, или, опять-таки, почти все. А если церкви не нужны, то кто будет обращать внимание на мальчишек, которые роются в церковных развалинах. «Золото ищут…» – говорили бабушки-задворенки. И мы, действительно, находили среди кирпичей то крестики, то старинные монеты, то металлические образки… В общем, были, что называется, постоянно «на крючке», хотя особенных богатств, как помнится, никто из моих ровесников не раскопал – в детстве не умеют держать язык за зубами. А вот те, кто постарше… Надо сказать, что наряду с нами – «шпингалетами», раскапывать развалины приходили и ребята постарше. Тем, что находили они, интересоваться было небезопасно – могли и отлупить, всем для острастки. Но помню, что свои изыскания они вели не только внизу, на уровне пола и в подвалах, но и забирались повыше – туда, где в храмах помещаются «чиновые ряды» икон. Образа в серебряных окладах, если где прежде и были, то давно уже, как говорится, «сплыли», а вот иконы попроще в разбитых храмовых иконостасах ещё встречались.  Судьба этих икон была, как правило, плачевна: пыль, влага и плесень делали своё «государственное» дело – добивали наше церковное наследие, в рамках «социального заказа» того времени. Вот за этими-то иконами и «охотились» наши тогдашние наставники. Доски и гвозди в те годы были в дефиците, поэтому в лесу рубили молодые деревца и ржавыми гвоздями сбивали из них лестницы, которые и закрепляли секциями на иконостасах, таким образом добираясь до уцелевших икон. Иногда эти секции отрывались, и ребята падали вниз. Было несколько несчастных случаев с тяжёлыми последствиями, поэтому, в основном, верхолазами назначали кого-нибудь из нас, «легковесов». Отказаться было невозможно – клеймо «труса» или даже «фашиста» смыть было бы невозможно. А за проявленное «геройство» награждали щедро: кроме уважения, можно было рассчитывать ещё и на две-три папиросы, а также на глоток-другой «партийного», то есть портвейна из общей бутылки. Такими вот нехожеными тропами приходил к нам первый «церковный» опыт… Что было – то было. Сейчас это былое приходится выуживать со дна памяти, куда нырять уже давно не приходилось.

 Что память?! – Это камера храненья,

Куда сдаёшь весь жизненный багаж…

Но что возьмёшь обратно во владенье?.. –

Клочки…. Клочки… И перечень пропаж.

     Итак, мы видели интерес старших ребят к иконам, но объяснить его тогда не могли. Чем же было вызвано пробуждение интереса к иконам в то иконоборческое время? Дело в том, что в 1957 году в Москве «триумфально» прошёл «Фестиваль молодёжи и студентов», где самым популярным словом при «неофициальном» общении гостей с нашей, без иронии, «золотой молодёжью» – было отнюдь не «мир» или «дружба»,  а английское слово «ченч», то есть «обмен». Сам этот обмен вначале был вполне невинным занятием: менялись значками, шляпами, майками и т.д. Но некоторые гости хотели увезти домой из России на память что-нибудь позначительнее… Царь-пушку, понятно, не вывезешь, а вот матрёшки, самовары, балалайки шли нарасхват! Но выбор, всё-таки, был достаточно ограниченным, и определялся он не столько идеологией Государства, сколько должностной фантазией чиновников Министерства культуры. Однако, гости  Фестиваля, готовясь к поездке, ещё у себя дома знакомились по книгам с некоторой частью истории нашей культуры, в том числе и культуры церковной. Они знали о гонениях на Церковь при советской власти, о «новейшем иконоборчестве» и слово «иконс»  (икона) – вызывало в них живой интерес. А раз так, то по законам русского гостеприимства, многие гости уезжали из Москвы с иконами, которые хозяева разыскали в кладовках и на чердаках, для укрепления «взаимопонимания» между народами. Среди этих дарёных икон, порой, были и подлинные шедевры, которые и в те времена стоили на западном антикварном рынке немалых денег. И некоторые обладатели этих счастливых даров снова и снова приезжали в Советский Союз, уже в качестве туристов, с надеждой снова получить подобные щедрые презенты от своих русских друзей, но те вскоре смекнули, что дружить можно и небескорыстно… Так «бизнес», который делался на старинных иконах правительством с начала  20-х годов, путём продажи за рубеж части музейных фондов, стал нелегальным народным «промыслом», породив в дальнейшем разного рода-племени спекулянтов – «фарцовщиков», коллекционеров-«дощечников», культработников-«клюквенников» и иже с ними… В итоге, этот бизнес разросся до такой степени, что к середине 90-х годов прошлого века в пределах России, по вполне авторитетным оценкам, оставалось лишь 2-3 % икон, написанных до революции 1917 года, а всего учтённых икон было написано – от 90 до 100 миллионов. Сколько икон было уничтожено, а сколько вывезено за рубеж – только Бог весть… Сейчас, когда активно возрождаются храмы, далеко не каждый из них наделён хотя бы одной старонаписанной иконой, а такие иконы своей богодухновенностью, намоленностью, и попросту говоря, присутствием, создают в храме ощущение «земного Неба». Но вернёмся в Истринский район начала 60-х годов…

     В те беззаботные годы нашего детского кладоискательства, мы основательно изучили Истринский район. Пытались раскопать «свою Трою» и в старо-славянском кургане деревни Санниково, который был уже и до нас основательно изрыт, как потом выяснилось, археологами, причём один из нас даже нашёл там бронзовые украшения истлевшей конской сбруи и несколько покрытых патиной ручных браслетов, к счастью, не золотых. Побывали мы и на холме на окраине Истры, где, по местным преданиям, были наспех похоронены солдаты Наполеона.. Там мы ничего не раскапывали, но «прочесали» весь холм садовыми граблями, в напрасных поисках неизвестно чего. А вот на чердаках и в подвалах бывших барских усадеб старшие ребята всегда находили для себя что-нибудь интересное… Это были и предметы «почти целой» мебели, и старые книги, и дореволюционные журналы со «смешными картинками»», и вполне серьёзные картины на холстах, но без рам – «ценные» рамы с них сняли, видимо, ещё наши предшественники. Встречались и иконы. Иконами местные жители, порой, накрывали бочки, ими заколачивали  наглухо окна домов и сараев, на них рубили капусту, в общем, использовали для разных хозяйственных нужд… Лишь «старые да больные» их берегли, со слезами крестились на оставшиеся образа…

     Чего только нам ни пришлось насмотреться, пока мы путешествовали по таким, прежде церковным, местам, как сельские поселения Аносино, Сафатово, Бужарово, Петровское, как Павловская Слобода и т.д. – одним рассказом не поведать, да и вспоминать безрадостно. А напоминать об этом и себе и другим «законопослушным» согражданам, на мой взгляд, просто необходимо, чтобы зло не повторилось вновь. Законы-то у нас правильные, а святотатцы и вандалы не переводятся…

 – Ура! Воцерковился наш народ!

– Дай, Боже. Но меня грызёт сомнение:

Народ приходит к вере не за год,

Иначе, это лишь  –  в о ц и р к о в л е н и е…

      К счастью, были под Истрой и такие Богом хранимые храмы, как церковь Живоначальной Троицы в селе Троицком, в которой службы не прерывались во все времена церковного лихолетья. Только два месяца в 1941 году, в период немецкой оккупации, эта церковь была закрыта. На церковные праздники сюда бесстрашно приезжали верующие чуть ли не со всего северо-западного Подмосковья – другие Троицкие храмы по этому направлению, как говорили, были закрыты. Но, конечно, главной достопримечательностью районного центра Истры (бывшего Воскресенска) всегда был Ново-Иерусалимский Воскресенский монастырь. В годы моего детства о нём говорили разное, но все сходились в одном мнении: где-то в подвалах монастыря или под его оградой, во всяком случае, уж точно на его территории – зарыты несметные сокровища. Одни говорили, что в монастыре спрятали бесценный клад отступавшие в 1812 году от Москвы французы. «Доказательством» тому служил факт взрыва, с помощью которого фашисты хотели добраться до зарытых в земле сокровищ. Другие считали, что это немцы спрятали в монастыре награбленные сокровища, а потом взорвали вход в тайник. А третьи уверяли, что в монастыре клады вообще «на каждом шагу», потому что там зарыли свои богатства «беляки», когда бежали за  границу – фильм «На графских развалинах» в те времена смотрели все и не один раз. Конечно, такие юные «археологи», как мы, не могли не явиться под стены древнего монастыря. По одному, по двое, чтобы не привлекать внимания, мы «просачивались» через узкий вход рядом с вратами, мимо сидящего на стуле старичка-сторожа, который на фоне разбросанного повсюду битого кирпича смотрелся как некий надгробный памятник и нас, мелюзгу, вроде бы не замечал, а у старших ребят, в качестве входной платы, «стрелял» папироски. Народу в монастыре было мало. Несколько рабочих иногда появлялись на галерее монастырской ограды, сбрасывали оттуда обломки кирпичей, ставили строительные леса и переругивались громко и нецензурно. Приходили фотографы и «щёлкали» своими фотоаппаратами, главным образом там, где были наибольшие разрушения. Мне больше всего запомнился изуродованный Воскресенский храм. Помню, как я стоял один посреди храма и смотрел в небо через зияющий огромный пролом на месте главы этого роскошного и в своих руинах Собора. Я не знал тогда, что именно шатёр храма взорвали эсесовцы из дивизии «Райх», и думал, что туда попала авиабомба, ведь какие-то части шатра на ротонде все-таки удержались. Мне казалось, что взрывали стены, потому что весь пол был покрыт толстым слоем обломков: камни, штукатурка, куски металла, керамические изразцы… А рядом сохранившиеся, немыслимой красоты, фрески, великолепные некогда, бронзовые ограды, от которых остались лишь их искорёженные куски, фрагменты и щепки вызолоченного иконостаса, икон…  И полное безлюдье в храме. Впрочем, однажды в храме появилось сразу человек двадцать – это были солдаты. С ними офицер, помнится, майор – в погонах я разбирался, тем более, что мой отец пришёл с войны в таком же звании. Так вот, тот майор в храме, судя по всему, был неплохим командиром. Он чётко разделил своих солдат на группы и отдал «боевой» приказ: одним принести из военного грузовика носилки, другим – принести лопаты, грабли и мётлы, и всем вместе – собирать черепки изразцов «на полу храма и вне его», то есть вокруг храма. Собранные черепки  грузили в самосвал, который стоял за воротами монастыря…  Через некоторое время, в храме появились несколько человек, которые представились работниками музея и потребовали объяснений, ведь храм был частью музейного комплекса. Майор показал им какую-то бумагу и сказал, что из черепков будет сделана мозаика для панно в Доме офицеров, с изображением Ленина на броневике. Мне запомнилось слово «лениниана», которое офицер несколько раз особо веско произнёс. Я стоял поодаль, пытаясь прочитать надпись на памятной мраморной доске, и не слышал всего разговора. Зато хорошо расслышал слова одного из солдат, для которых майор скомандовал перекур, причём, перекур там же в храме, у стены. Я был почти рядом с ними и слышал, как солдат прокомментировал пафос майора: «”Лениниана” в виде русалок появится на даче у генерала, на дорожках к его пруду. Будем вдавливать черепки в цемент по рисункам сержанта такого-то…» - фамилию сержанта я не запомнил, конечно. На этой «светлой» ноте, в моей памяти и прервались голоса из прошлого – из того далёкого прошедшего дня. Помню только, что солдаты ушли из монастыря, ушли строем и, конечно, не вернули осколки изразцов туда, где их взяли – время было не то, да и сейчас, думаю, времена нисколько не лучше, во всяком случае, уж точно, не честнее.

Воспоминанья радуют и греют

И возвращают к лучшим временам…

Воспоминанья наши не стареют,

Не позволяя стариться и нам.

Воспоминанья мучают и жалят –

Благополучье режут на куски…

Воспоминанья так людей  к и н ж а л я т,

Что ночь пройдет – и белые виски…

      В годы моего отрочества я часто бывал в Ново-Иерусалимском монастыре. Причём, не только с друзьями, но и в одиночку, так как всё больше и больше увлекался древнерусской живописью и начал изучать её по немногочисленным доступным мне тогда книгам, альбомам, учебным пособиям. С этой целью, я в начале 9-го класса записался в «Ю.Ч.З.» – юношеский читальный зал Ленинской библиотеки. Через некоторое время я уже мог, как мне казалось, вполне «профессионально» консультировать приятелей-«краеведов», составлять описи их, порой, совсем не детских коллекций. Сам я участия в поисках уже почти не принимал – зарабатывал у ребят авторитет приобретёнными знаниями в области «церковных искусств». Поэтому я хорошо знал – у кого из собирателей что есть, а также, историю «обретенья» друзьями тех или иных «раритетов». А находки реликвий, на  территории и в окрестностях Воскресенского монастыря, не прекращались… Чаще всего находили «пластику»: металлические складеньки, бронзовые и медно-никелевые образки, кресты разных размеров, ладанки, подсвечники… Один раз нашли даже деревянные вериги в хорошем состоянии, с медными шипами и на железной цепи. Некоторые находки удивляли… Мой малолетний сосед по дачному посёлку обнаружил неглубокую нишу в стене храма, а в ней архиерейскую серебряную, с перегородчатой эмалью, Панагию. Другой знакомый нашёл в нижнем храме во имя святых равноапостольных Константина и Елены – икону Матери Божией «Иерусалимская», второй половины 19 века, в разбитом киоте из красного дерева.

     Прошли годы, и я выкупил икону у наследников того моего знакомого и передал для молитвенного почитания в её прежний дом, то есть в Воскресенский монастырь. Со светлой душевной радостью принял святыню осенью 2013 года наместник монастыря игумен Феофилакт.

     А несколько закадычных друзей-следопытов раскопали где-то в подвалах монастыря подземный ход, там они обнаружили сразу несколько икон… Откуда эти иконы, кому принадлежали и как оказались в подвале – тайна за семью печатями. Некоторые из этих образов до сих пор сохранились в домах бывших кладоискателей, которых уже нет в живых, и теперь не узнать, где был секретный ход. Среди найденных ими тогда икон есть и храмовые – икона святых праведных Богоотцов Иоакима и Анны, а также икона Преображения Господня. Поскольку габариты их весьма значительны,  чтобы доставить иконы поближе к своему посёлку, ребята надули камеру от грузовика и, погрузив на неё иконы, сплавили свои находки вниз по речке Истре… Я это видел, и было мне на тот момент лет тринадцать-четырнадцать.

Мы забываем, где и с кем  росли –

Где тот цветок, что цвёл у родника?

А он – наш сверстник, наша часть Земли…

Или Земля – лишь часть того цветка?

      Не могу не сказать несколько слов в пользу «реабилитации» друзей моего детства. Сейчас, когда в нашу Церковь за короткий срок пришло так много людей, в большинстве своём  – неофитов, новообращённых в веру Христову, наверняка найдутся среди них те, кто бросит свои «камни за пазухой» в тех, кто когда-то собирал  иконы, не понимая сакрального смысла, «коллекционировал» их. «Составляли себе состояния, наживались на Боге! Грех-то какой!» – скажут «безгрешные» обвинители. А мне вспоминается большой костёр, в котором весной 1962 года горели части раздробленных взрывом иконостасов Воскресенского монастыря, ещё «живые» фрагменты икон, которые, как я сейчас понимаю, можно было бы собрать и реставрировать, ведь никому и в голову не придёт – сжигать древние иконы только потому, что авторская живопись на них, в большей своей части, утрачена. Вспомним хотя бы  «Троицу» св. Андрея Рублёва, или фрески Дионисия… Это всё, что я хотел сказать по этому поводу, остальное – «вода».

     Но всё же, я не могу не упомянуть здесь ещё об одном вопиющем случае кощунства в отношении монастырских святынь. Случае, о котором я рассказываю с разрешения ещё одного моего давнишнего знакомого, истринского старожила Виктора (имя, по понятным причинам, изменено). На даче у Виктора, в Красном углу, стоит замечательно красивый  домашний трёх-ярусный иконостас, где помещён Деисус, то есть три иконы: Спасителя, Богородицы и Иоанна Предтечи, рубежа 18-19 веков. История приобретения Виктором этого иконостаса такова. Если идти по спуску от  врат Воскресенского монастыря, то перед домом из красного кирпича, с правой стороны, там, где сейчас находится Воскресная Школа, в начале всё тех же 60-х годов прошлого века, пребывала вечерняя школа рабочей молодёжи. В кабинете одного из руководителей этой школы (у кого именно, уточнять не будем) вышеупомянутый иконостас и стоял. Только помещён в нём был не Деисус, а три портрета вождей мирового пролетариата – Ленина, Маркса и Энгельса.  Руководящий деятель народного образования был членом партии, но любил, мягко говоря, неумеренно расслабиться за накрытым столом, вплоть до полного разрыва логических связей с окружающим его миром. Виктор, а он на семь лет старше меня, был знаком с этим деятелем – тот помог Виктору сдать экстерном экзамены на аттестат зрелости. Помог не без крупных возлияний, конечно. И вот, в самом конце одного из таких застолий, Виктор ошарашил руководителя, сказав ему, что вечерняя школа «под колпаком» у КГБ, о чём и предупредил его один надёжный источник – местный «стукач». А «под колпаком» школа оказалась потому, что кто-то из бывших насельников монастыря «опознал» в киоте осквернённого иконостаса – домашний киот бывшего жандармского начальника г. Воскресенска. И теперь «в соответствующих органах» будут проверять этот факт, для установления возможных преступных связей руководителя из вечерней школы с руководителями антисоветского подполья. В общем, киот нужно срочно вывезти из школы и уничтожить, и Виктор готов помочь в этом деле. Он, по дружбе, может ночью вывезти киот в лес и там сжечь. Весь этот бред сработал – руководитель страшно испугался и сам помог Виктору, который работал шофёром на заводе, погрузить киот в его грузовик. Портреты вождей перекочевали из киота на стену кабинета руководителя, а сам киот переехал в дом родителей Виктора. Причём, школьный начальник чуть ли не слёзно просил, чтобы Виктор вывез ещё и иконы Деисуса, которые были спрятаны в ящиках киота. А иконостас этот, на самом деле, стоял когда-то в одной из монастырских келий. Этого руководитель не знал, зато  киот хорошо помнил отец Виктора, много раз приходивший, до закрытия монастыря, в эту келью к своему духовнику-старцу. Когда родители умерли, Виктор перевёз иконостас к себе на дачу. Пережив шабаш безбожия, иконы, намоленные Ново-Иерусалимским старцем, ждут своего часа, чтобы вернуться в стены родной обители.

     Кстати, их возвращение в монастырь предсказал в середине 90-х годов митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим (Нечаев), мой духовный наставник и друг. Более 35-ти лет мы собеседовали с ним о поэзии, иконописи, о церковных традициях, просто о жизни. Поскольку, он был не только великим знатоком церковной культуры, древнерусского искусства, писателем, поэтом, но и крупнейшим собирателем старины, я познакомил его с некоторыми истринскими коллекционерами. Митрополит пополнил, с их помощью, свои собрания, да и знания об истринских краях, тоже.  Бывали мы с ним и в Воскресенском монастыре, куда он заезжал, порой, без предупреждения. А со мной, в связи с крайней перегруженностью своей жизни, о встрече он договаривался лишь поздно вечером накануне, и мы, беседуя, прогуливались с ним по территории монастыря, заходили в храм и в музей. Но митрополита все узнавали и, как правило, жаждали общения с ним, не давая нам полноценно пообщаться. Поэтому, точнее, и поэтому тоже, мы уходили с ним в дивной красоты Гефсиманский Сад – особенно «церковный» по осени, когда и, переживший века, почти «Маврикийский», дуб, и, словно обагрённый кровью Христа, и, чем-то напоминающий ладонь, кленовый лист – сами подсказывают темы для духовной беседы. Беседы наши  всегда сопровождались «прогулками в историю». Я читал ему свои стихи…

 История – невыпитая чаша,

Сколь ни трудись, её не осушить...

Вчерашний день и день позавчерашний –

Вот два глотка, что нам дано испить.

     Казалось, что об истории Воскресенского монастыря и «своего»  Иосифо-Волоцкого, Владыка знает всё без изъятия. Но и мне  иногда удавалось поведать нечто новое и для него, многоопытного редактора «Ж.М.П.» – «Журнала Московской Патриархии», долгие годы единственного разрешённого властями журнала  Русской Православной Церкви. Во время одной из наших прогулок по Гефсиманскому Саду я показал Владыке, где находились в те же «шестидесятые» годы шалаши паломников в монастырь. Надо сказать, что хотя монастырь с 1919 года был закрыт, как почти все другие монастыри,  но паломники всё-таки приезжали, чтобы, хотя бы издали, поклониться Воскресенскому храму, незабываемо помолиться Богу в «Русской Палестине». Отличить паломников от другого «перехожего» люда было несложно. Женщины, как правило, носили чёрные или тёмные полуцерковные одежды, закрывающие шею и часть лица платки. В руках были дорожные узелки или допотопные ветхие сумки. Мужчины, по большей части, были при бородах, одевались в деревенского кроя, видавшую виды, одежду, некоторые опирались на посошницы или просто палки. Они претерпевали гонения от милиционеров, дружинников, бдительных граждан и, даже, от местных собак…  В народе их называли «сектантами». В те «атеистические» годы кроме борьбы с «церковниками», то есть православными, шла ещё и «непримиримая борьба» с сектантами. В центральной прессе регулярно появлялись статьи, рассказы и фельетоны о злодействах «изуверов» – «баптистов», «иеговистов», «пятидесятников, «адвентистов седьмого дня» и других идеологических «диверсантов»… Прессе мы тогда, по большому счёту, доверяли. До сих пор помню, какой ужас испытал я, пробовавший себя в поэзии подросток, когда прочитал в журнале «Огонёк» рассказ, повествовавший, «на основе реальных фактов», о жуткой судьбе молодого колхозного тракториста по фамилии Заярка, попавшего в «паучьи сети» сектантов. До этого Заярка был, что называется, «первым парнем на деревне» – гармонистом, весельчаком, отличным механизатором, собирался жениться по большой любви. Но после свадьбы его характер стал заметно меняться, и не в лучшую сторону. Он замкнулся в себе, стал мрачным, малообщительным, перестал участвовать в общественной жизни и закончил тем, что в один вечер по очереди зарубил топором всех членов своей семьи, после чего повесился сам. Это был приказ, который дал ему некий голос – его Заярка услышал в тайном «молельном доме» сектантов. Сия история была расцвечена такими, воистину «людоедскими», подробностями, что юный поэт, то бишь я,  ещё долго обходил стороной всех, кто своим внешним видом напоминал сектантов, столь «высокохудожественно» описанных в «огоньковском» рассказе. Таким же был облик паломников, приезжавших в Воскресенский монастырь, о которых я, будучи уже взрослым, рассказал митрополиту Питириму. С годами мне стало понятно, что атеистическая журналистика, особенно «хрущёвских» времён, целенаправленно натравливала население принудительно «обезбоженной» страны, в первую очередь, на православных христиан, которых было гораздо легче «найти и обезвредить», чем «подпольщиков»-сектантов. Как в случае с паломниками – гонимыми и вызывававшими опасенье и непониманье у большинства «народонаселения». Одним из результатов такой политики был, памятный мне, массовый «тихий» арест всех Ново-Иерусалимских паломников. После облавы они были увезены милицией в неизвестном направлении… Их шалаши, иконочки и немногие личные вещи, после осмотра «людьми в штатском», были собраны на поляне и сожжены при полном невмешательстве немногочисленных свидетелей, из числа местных жителей… Как говорили на Руси: «Дом горит – народ стоит»…

*   *   *

     А теперь, ещё несколько важных для меня слов.

     Я люблю истринскую землю. Будучи коренным москвичом,  москвитянином, я, в не меньшей степени, ощущаю себя истринцем, а по душе – воскресенцем. Поэтому, мне глубоко небезразлично всё, что происходит, и будет в дальнейшем происходить, на этой, родной для меня, земле. Я верю в историческую справедливость и убеждён, что если есть в городе Истре улица Ленина, ведущая к станции, как бы, символу земных человеческих мытарств, то уж тем паче улица, ведущая к Воскресенскому монастырю, символу Вечности, должна носить имя Патриарха Никона, как основателя «славного града сего». Бог управит, и городу справедливо вернут, благословлённое Богом и нашими предками, имя – Воскресенск. И не будет он городом-«расстригой», в числе других, «расстриженных» из церковного звания, русских городов. «Подай, Христе Боже!» Подай по делам нашим. А моим поэтическим вкладом в общее для всех истринцев дело, пусть будет стихотворение, которое я и написал здесь же, под Истрой, в 1990 году.

 *   *   *

ЗАПОВЕДИ

Как вспомнить, вспомнить то, что мы когда-то знали?!

Как не забыть нам то, что поняли сейчас:

Мы заповеди где-то в прошлом потеряли,

И зло сегодня ходит, ходит среди нас...

 

О чём душа болит, о чём, скажите, люди?

О чём бессонной ночью думаем, скорбя?

Горюем мы о том, что кто-то нас не любит,

А любим ли мы сами ближних, как себя?

 

Мы сетуем на то, что лгали нам всечасно,

Что без колоколов был вечный благовест...

Но разве с ложью мы не уживались часто,

И часто ли за правду мы несли свой крест?!

 

Мы сетуем порой, что дети к нам жестоки

И сетуем всегда, что жизнь своя у них...

Но учим ли детей хранить свои истоки,

Всегда ли сами чтим родителей своих?!

 

Как вспомнить, вспомнить то, что мы когда-то знали?!

Как не забыть нам то, что поняли сейчас:

Мы заповеди где-то в прошлом потеряли,

И зло пока что ходит, ходит среди нас...

 

Но вот, что нам с тобой когда-то завещали:

«Ты чти отца и мать... Не лги... Не укради...»

Вернём же те слова из бесконечной дали

И, как Святыню, их согреем на груди!

• • •